В Арапском зале Главного музейного комплекса Эрмитажа до 11 октября можно увидеть девять старообрядческих икон, которые происходят из Романова-Борисоглебска (современный Тутаев). Это высококлассная и рафинированная поздняя иконопись — вещи, исполненные не на поток, а по индивидуальным заказам. Таких икон сохранилось немного, поэтому девять экспонатов — можно сказать, внушительное представительство.

Как это часто бывает, уникальные памятники появились в регионе со сложной историей. Когда-то между Рыбинском и Ярославлем было два города на разных берегах Волги: Романов на левом (восточном) и Борисоглебск на правом (западном). Борисоглебск считается более древним — его основание связывают с периодом после нашествия хана Батыя на Ярославские земли в 1238 году. Романов появился позднее, но уже с XIV столетия стал важным региональным центром. Во времена Ивана Грозного, после завоевания Казанского и Астраханского ханств, Романов отдали знатным выходцам из татар и ногайцев. Именно из этих мест произошёл род Юсуповых. И вплоть до времён Елизаветы Петровны в Романове-Борисоглебске строили мечети, и христианство сосуществовало с исламом.

Однако главный сюжет, связанный с появлением икон «романовских писем» — всё же раскол в русской православной церкви и обществе из-за реформ патриарха Никона.

«В Романове жил священник Лазарь Романовский, — рассказывает куратор проекта, старший научный сотрудник Отдела истории русской культуры Эрмитажа, хранитель коллекции поздней русской иконописи Анна Иванникова. — Известно, что в 1630-е он играл важную роль при московском дворе и при патриархе, был одним из сподвижников протопопа Аввакума и категорически не принял реформы Никона. Вместе с протопопом Аввакумом его сослали в Пустозерск и сожгли. Естественно, среди старообрядцев его крайне почитали. И факт происхождения из этих мест способствовал тому, что в Романове-Борисоглебске у него было много последователей».

Лазарь Романовский был сильным пропагандистом — не случайно пока он жил в Пустозерске ему дважды «усекали язык». Что, конечно, не мешало ему писать. Последователи на малой родине восприняли и отторжение никонианства, и агитацию за «огненные смерти».

«В Ярославском уезде в целом и в Романове в частности в конце XVII века люди совершали огромное количество самосожжений — настолько город взбунтовался против реформ патриарха Никона. — Продолжает Анна Иванникова. — Один из очевидцев писал, что все были готовы с малыми детьми идти в огонь или в воду. Буквально все не пошли, но раскол в этих местах был очень серьёзный».

Причём в этих строптивых местах жили разные старообрядцы: на Борисоглебской стороне — поповцы, на Романовской — более радикальные беспоповцы. У поповцев в Горбуновской моленной хранилась икона, которая и сегодня находится в Воскресенском соборе Тутаева, это почитаемый образ так называемого Спаса Романовского.

«Икону больше трёх метров в высоту по легенде ещё в XV веке написал святой преподобный Дионисий Глушицкий, — продолжает куратор. — Её невероятным образом почитают, даже в советское время с ней совершали крёстные ходы. Существует предание, что для того, чтобы молитва была действенной, под иконой нужно проползти, поэтому под ней сделан специальный лаз. Таким образом изначально это была старообрядческая икона, а в соборе, относящемся к официальной церкви, она оказалась позднее».

Обращаясь к иконам, которые составляют ядро выставки, Анна Иванникова подчёркивает преемственность старообрядческих памятников с поздней древнерусской традицией: «Романовские иконописцы выросли на богатейшем наследии костромского и ярославского иконописания XVII века. У них в городе сохранились два роскошных комплекса монументальной живописи: Крестовоздвиженский собор расписывал сам Гурий Никитин, во фресках Воскресенского собора также видят его след. В любом случае это были артели костромичей и ярославцев, которые работали в последней четверти-конце XVII века. Декоративность ярославского и костромского искусства романовские иконописцы совместили с популярными с конца XVIII века так называемыми „строгановскими письмами“».

К этому времени Екатерина II дала старообрядцам послабления, они стали активно селиться в Поволжье, поднималось купечество, начали развиваться иконописные центры. Уникальность Борисоглебска-Романова (который в исторической перспективе всё же считают единым культурным целым, хотя там до сих пор нет моста через Волгу) на общем фоне в том, что иконописцы работали для частных заказчиков, как правило, из купцов.

Куратор подчёркивает особый, буквально эстетский подход иконописцев к формам и усложнённость сюжетов. Документально проследить происхождение и авторство икон, как правило, невозможно, поэтому атрибутируют «романовские письма» именно стилистически. Мастера любили сочетания утончённых оттенков: вишнёво-коричневого и кораллово-розового, изумрудного и травянисто-зелёного, фиолетово-вишнёвого. Что касается формы, то в ней можно усмотреть преломление приёмов барокко и маньеризма: на иконах можно увидеть будто вспарушенные одежды, изогнутые линии, изящные изломы. Например выверенная, передающая скорбь линия бровей «Богоматери Казанской (Ярославской) со священномучеником Дионисием Ареопагитом» (1820-е/30-е) и морщинки на лбу. Сюжеты же отражают старообрядческую традицию.

«Официальная церковь в синодальный период пошла по пути упрощения, и это понятно — было необходимо сделать образы доступными, — рассказывает Анна Иванникова. — Скажем, „Богоматерь Неопалимая Купина“ — это сложный образ, вы его в официальной церкви в XVIII веке редко встретите. Более того, указы Синода такие иконографии запрещали именно из-за сложности и отсутствия одного источника. Эта иконография сформировалась в эпоху Ивана Грозного, когда в целом появилось много символико-аллегорически и богословски сложных иконографических схем, которые в начале XVIII века запретили».

Под запрет попал тот извод образа «Богоматери Неопалимой Купины», пример которого есть на выставке (конец XVIII — начало XIX века, приписывают Фёдору Михееву Архиповскому (1746 — ок. 1805)). Фигуру Богоматери сопровождают ангелы (символы четырёх евангелистов) и духи стихий, которые напоминают западноевропейские аллегории. Это та самая сложная иконография, которая появилась в XVI веке: чтобы понимать такой образ, нужно было многое знать. Синод решил не вводить верующих в искушение, не вынуждать додумывать и иконографии упростить.

Привлекает внимание тонкостью письма и «Богоявление, с евангельскими сценами об искушении Спасителя и Собором Иоанна Предтечи» (приписывают Максиму Фёдоровичу Архиповскому (1784 — 1845), первая четверть XIX века).

«Здесь вы видите развёрнутую сцену Богоявления: помимо основного сюжета Крещения Господа, изображён Собор Иоанна Предтечи и сцены искушения Христа, — показывает куратор. — Дьявол предлагает Христу явить свою силу и обратить камни в хлеб, затем предлагает все царства мира за поклонение ему, наконец, третья сцена происходит на стенах Иерусалимского храма: дьявол предлагает доказать, что Иисус — сын Бога, и если он бросится со стены, то ангелы подхватят его, и он не умрёт. Это не единственный известный пример такой иконографии, но в Новое время она существовала преимущественно в старообрядческой среде».

Небольшая, но насыщенная выставка в Арапском зале тематически продолжает проект 2023-24 годов, который был посвящён староверам Поморья. У Романова-Борисоглебска в XVIII веке были тесные связи с Выгом, шёл активный духовный обмен. Выходец из Романова Фёдор Бабушкин в 1830 году даже стал киновиархом (начальником) Выговского общежительства.

Многие образцы поздней русской иконописи до реставрации не были известны даже специалистам, не говоря об обычных музейных посетителях. Теперь детально рассмотреть дивные цвета «эстетских икон» и тонкое письмо можно, просто приобретя билет в Главный музейный комплекс Эрмитажа.