Серый дождь то шел, то прерывался. Над храмом летел самолет — у кого-то, наверное, начался отпуск. Мимо храма, на другой берег Ижоры, мчали легковушки — наверное, кто-то спешил на работу или домой. А здесь, у стилизованного под старину церковного крыльца, всё как будто замерло.

Во дворе собирались люди. В основном женщины, девушки и совсем юные девочки. Люди стояли группками, почти не переговаривались, только обнимались в знак приветствия.

Прямо напротив крыльца стоял черный микроавтобус. В темном дверном проеме храма белел открытый гроб. Над ним стоял отец Миланы и, уперевшись руками в его края, словно пытаясь обнять гроб целиком, долго-долго, не отрываясь, смотрел на дочь. Такую маленькую в этом белоснежном и большом, взрослом гробу, в белом кружевном платке, закрывающем волосы и шею.

Девочки и женщины плакали. Мужчины закрывали лица руками. У ступеней крыльца мама Миланы встречала родных и близких. Когда кто-то в очередной раз подошел обнять ее, она зарыдала в голос.

Внутри нежно пахло цветами и ладаном. Цветов Милане принесли очень много — розы, хризантемы, лилии. Собор наполнился людьми: взрослыми, подростками, детьми. Всем раздали свечи. Седой священник сказал, что, если кому-то тяжело, можно не стоять, можно сидеть на специальных скамьях слева и справа.

Началось отпевание. Но, кажется, у всех все еще звучал в ушах этот вопрос: как же так?

Одной из девочек стало плохо, и ее под руки вывели, почти вынесли, на улицу.

Когда все псалмы были спеты, а молитвы произнесены, священник признался, что обычно на отпеваниях ему нужно говорить какие-то слова в конце, но сейчас слов у него нет. Потому что это очень тяжело и страшно — отпевать детей. И единственное, что может в такую минуту поддержать — вера, что эта жизнь — короткий отрезок перед другой жизнью, где свет и любовь бесконечны. И что любовь обязательно должна быть в сердцах тех, кто остался.

Когда богослужение закончилось, мимо белоснежного гроба потянулась вереница людей. Высокий старик обнимал отца Миланы и со сдерживаемой яростью повторял: «Они не будут жить, ни здесь, ни там! Не будут жить…»

На улице тем временем выглянуло солнце. Из храма вынесли цветы в нескольких ведрах и поставили в катафалк. Снова зарядил дождь.

«Он сейчас в отдельной камере, и там у него тоже будет отдельная камера, — переговаривались женщины у крыльца. — Остается только надеяться, что попадется принципиальный начальник колонии или охранник. Которые сделают то, что нужно сделать». Помолчали. Что именно «нужно сделать», вопроса ни у кого не возникло.

«Любая мать, любая женщина его бы на куски разорвала». «Да разорвать на куски — этого слишком мало».

Черный микроавтобус в последний раз хлопнул дверцами и тронулся в путь — на другой берег реки Ижоры. Над храмом тонко и переливчато звонили по Милане колокола.